Такое знакомое лицо внезапно опрокидывающее тебя

чЙЛФПТ нБТЙ зАЗП. пФЧЕТЦЕООЩЕ (юБУФШ 1,2)

(2)Такое знакомое лицо, внезапно опрокидывающее тебя в военное лихолетье, когда плакаты, зовущие в бой, на смерть, были такой же приметой дня. Скрюченный кощей, без всякой растительности на морщинистом лице, .. « Ну, — говорит, — спас я тебя, выручил, — живи и царствуй; а наград И мотив казался страшно знакомым и страшно близким, и в странном И, повторяя, осматривался, будто внезапно разбуженный, ничего уж не понимая. дима физику! аня с тебя первый вариант .. Такое знакомое лицо, внезапно опрокидывающее тебя в военное лихолетье, когда плакаты, зовущие в бой.

Вот меня все время занимала фраза в знаменитой песне: И тут смотрел я сегодня телевизор, а сидевший в этом ящичке бывший министр и говорит: Это, понял я, — круче. Впрочем, был у меня замечательный приятель — буровых дел мастер Рудаков, так он работал на Поклонной горе. Так вот, он однажды решил целый день не пить.

Только пивка хватил после работы. Ну и еще чуть-чуть чего-то. Потом так недоуменно мне рассказывал: Это его сразу насторожило. Слово о пауках Однажды я познакомился с Очень Красивой Девушкой.

Разговаривали мы об экзотических животных, и, чтобы понравиться, я принялся рассказывать ей свою любимую историю о лемурах. Однако история ей была скучна. Повадки лемуров она знала лучше. Оказалось, что девушка была специалистом по экзотическим животным.

То есть работала она в банковской сфере, хотя что есть банк, как не собрание экзотических животных. Так вот, она рассказывала, что у нее дома среди крокодилов и прочих серпентов появились два новых гигантских паука. Я представил себе, как должна была бы выглядеть поздравительная телеграмма по этому поводу.

Но отчего-то я не стал шутить, а принялся слушать. Одна беда — жрут. Тут вдруг она остановилась на полуслове и сказала: Это меня сразу насторожило.

Слово о водопроводчике Пришел ко мне водопроводчик. Он был в строгом джинсовом костюме, если тот может быть строгим, а на голове идеально ровно сидела аккуратная фуражка. Был водопроводчик чисто, до синевы, выбрит и трезв до неприличия. Итак, ни одного пятнышка не было на его одеждах. Слово о конопляном пиве Мой приятель Хомяк разбил свой джип у меня же под окнами. В этот момент или несколько позже он совершил открытие. Хомяк открыл, что пить можно не только вечером, но и в течение всего времени суток.

Это его обрадовало, и он решил делиться радостью. Там я его и застал. За время моей дороги Хомяк познакомился с двумя официантками и уговаривал их отправиться в поход за конопляным пивом. Забегая вперед, надо сказать, что чем-то его погоня за этим продуктом напоминала историю про русского купца, что выпивает четверть водки и чувствует, что не хмелеет.

Тогда он выпивает штоф — тот же эффект. И наконец, приходит пора чарки. Натурально, водка бьет в голову. Он с горечью думает: Итак, мы двинулись в путешествие, в ходе которого одна официантка по дороге потерялась. Я надеюсь, впрочем, что она не выпала из машины на ходу. Другая, по прибытии на место и в ожидании конопляного пива, сноровисто разлила невесть откуда взявшуюся водку по рюмкам. Чувствовалась в ней твердость руки и глазомер настоящего профессионала.

Слово о садомазохистах Звонит мне Хомяк и говорит примерно так: Я на балу садо-мазо Кто из твоих знакомых Что какая-то твоя знакомая девушка Это будет история о пиве и Бог знает о. Началась она с того, что мне позвонила одноклассница и говорит: А она говорит, с заинтересованной такой интонацией: Ну, вот проводят меня в комнату, сажают за стол, а на столе, а на столе две пустые!

То есть то пиво, по поводу которого опрос проводят. Начинают задавать разные вопросы — тип-того, сколько пива пью. Что-то, думаю, не. Кажется, думаю, надо мной издеваются. А барышня все продолжает спрашивать: А сколько бы раз хотели ее увидеть? И, несмотря на то, что я доходчиво объясняю, что на пустые бутылки вообще никогда не смотрю и стараюсь встречаться с ними, с пустыми бутылками, в смысле, как можно реже, и даже не вынимаю их из мусорных баков И я поплелся домой, потому что одноклассница уже уехала к своему возлюбленному.

Впрочем, у этой истории было продолжение. Другая моя знакомая начала жаловаться, что ее заказчик желает, чтобы ему сделали этикетку для водки она художник-дизайнер. И говорит эта знакомая: Но где ж это видано, чтобы у водки, отпускная цена которой 48 руб. А коньяком я поинтересуюсь Но тут, чтобы пресечь разговор о коньяке, я ей предлагаю: А на заднем лейбле — Периодическую систему.

И всего за 48 рупчиков! Но почему-то барышня обиделась и сказала, что мне бы все пиво пить. Напрасно она это сказала. Пришлось пойти на праздник пива — и этим эпизодом история о пиве замыкается.

  • Тест 000.11.11.039 - ЕГЭ по русскому языку. Тесты по русскому
  • Тестовые задания ЕГЭ - 2019 (задания 1-3, 22-26)
  • Форум о русском языке

Теперь она включает в себя несколько персонажей — моих друзей. Она включает в себя сонного Лодочника, разболтавшегося Пусика и Гамулина. Особенно был хорош кинематографический человек Гамулин, который пиво пил брезгливо, морщился и говорил, что, дескать, водка — другое.

Его не слушали, и скоро Пусик вдруг повернулся ко мне и говорит: И посмотрел так недобро, что я понял, что если сейчас откажусь ловить воробьев а мы уже изрядно пива напробовалисьто стану его злейшим врагом. Пришлось идти ловить воробьев. Но только я растопырил руки, как, откуда ни возьмись, возник передо мной человек, сам похожий на воробья.

Он заглянул мне в глаза и произнес: Что вы со мной делаете?!. Слово о лодочнике и проводнике Теперь стоит рассказать о Лодочнике. Однажды наша компания отправилась в Крым. Деньги экономились, как экономилось все тогда, включая удобства. Поэтому мои конфиденты тряслись в плацкартном вагоне. Много было там чего интересного, всякие интересные вещи были и.

Например, цистерны с блестящими в темноте подтеками на боках. Интересными были и только что появившиеся повсюду пограничники — разномастные, но удивительно нахальные. Поезд шел, но останавливался.

Слышно было сонное ночное дыхание. Стучали обходчики по буксам, и звук этот, вначале резкий, висел в воздухе, длился, сходился и расходился по составу. Но интереснее всего был наш проводник. Он в раздражении разглядывал вагон и говорил время от времени: Среди прочих путешественников был и мой давний друг по прозванию Лодочник.

Вьетнамист, промышляющий ныне продажей оружия, законник и человек весьма рациональной жизни. Он сразу завернулся в простыню и уснул. Время длилось, и на звон стекла пришел проводник. Проводник оказался обласкан нашими не спящими девушками и, опробовав жидкое, захотел обратиться к мягкому. Видимо, он решил, что если девушка ему добровольно наливает, то должна сделать и еще что-то. Но, wer das leine nicht ehrt, ist des Grossen nicht wert. Девушки возмутились, а проводник обиделся.

Он начал кричать, что у одного из нас билет в другом вагоне это была правдаи отчего-то пинать нижнюю полку, на которой спал Лодочник который спал на своем месте. Но проводник не слушал нас, он кричал: Напрасно он это делал. А он нас не слушал. Лодочник действительно встал и молча пошел в другой вагон, но прошел его насквозь, прошел и следующий и нашел бригадира поезда. И рассказал тому о невесть откуда взявшемся пьяном сумасшедшем. Бригадир пришел и начал метелить своего подчиненного на глазах у всего проснувшегося вагона.

Ситуация осложнялась тем, что оба железнодорожника были грузинами и громко кричали на своем наречии. Проснулся весь вагон, побежали бессмысленные и никчемные чужие дети, упал старичок со второй полки, и вот, в начавшемся тогда бедламе я живу до сих пор.

Слово о стульях Одна моя знакомая начала рассказывать историю про то, как она хотела обустроить свою жизнь и разжиться стульями.

Слово о взаимопонимании Однажды я ехал на тракторе. Дело происходило под Вязьмой, в местах, где на килограмм земли в лесу приходится полкило костей. Тракторист подхватил меня между деревнями, и вот я трясся в душной кабине между единственным креслом и дверцей.

Надо было в благодарность разговаривать с трактористом. А говорил он невнятно, хотя и смотрел мне в глаза, отвернувшись от дороги. Видимо, у него была нарушена функция речи. Но вдруг я заметил, что мой благодетель темнеет лицом, меняется как-то, и вдруг он остановил трактор, толкнул дверцу и спихнул меня на дорогу. Я выпрыгнул, закинул за спину вещмешок и зашагал вслед дизельному выхлопу.

В тот момент мне стало понятно, что говорил тракторист что-то типа: Слово о русской истории Механическое движение русской истории представляется мне чем-то похожим на строительство бани немытыми людьми. И я один из тех, кто годами стучит по дереву топориком, отмахиваясь от комаров и утирая пот со лба. С надеждой на будущий банный рай, голый и счастливый. Только мы можем отказаться от настоящего в пользу будущего. Про себя мы думаем: Внезапно выясняется, что баня построена не так: Собравшиеся чешут в затылках и говорят: И поскорее, иначе совсем грязью обрастем.

Они берегут время и, понятно, не моются — как и. Неожиданно налетает ворог, и постройка предается огню Русские люди отгоняют басурмана и принимаются строить. И я перегрызу горло тому, кто засмеется над этой нашей историей. Слово о блокадницах Пил я с блокадницами.

Это было случайное, но важное для меня событие. Есть такая история — про приезжего, что стоит с сумками и чемоданами на углу улиц Ломоносова и Фонтанки и всех пробегающих мимо спрашивает, как пройти к БДТ. Толпа торопится мимо него, люди толкаются Никто ничего не отвечает. Но тут приезжий видит настоящую питерскую старушку. Идет эта старушка медленно, идет в шляпке, с букетиком в петличке, с перламутровыми пуговичками на пальто. О Боже — пизжу!

Я думал, что это городской анекдот, но оказалось — реальность. Мои случайные собеседницы, готовя нехитрую закуску, говорили между собой так: Они обладали свободой от приличий, потому что отбоялись свое — давным-давно.

Родителей выслали вскоре после пальбы в коридорах Смольного, и они потерялись на бескрайних просторах России. Братьев их выкосило на Синявинских высотах. А оставшиеся профессора-старики умерли от голода. Мужчины ведь умирают от голода быстрее и чаще, чем женщины.

Я ходил смотреть на дом, в котором родился мой дед. Деда моего нет на земле, но я — глаза и уши его, он жив, пока еще жив. И дом этот на Васильевском острове был своего рода кенотафом, фальшивой могильной плитой, продолжающей историю человека в месте его рождения, где не осталось уже никого и где семейный след остыл. А не видел я этого дома давно, потому что первый раз приехал в город, сокращаемый до каббалистической аббревиатуры СПб. Посетил его первый раз в жизни — я давным-давно жил в городе, что назывался Ленинград, а это, понятно, разные города.

И все меньше стало в нем переживших блокаду. Вот с блокадницами-то я и пил праздничным вечером Девятого мая. И, доставая бутылку из шаткого холодильника, отвечал им на вопрос о том, нашел ли я дом деда.

Мы быстро разлили — им поменьше, а мне побольше. Никаких дурацких хлебных здравиц блокадницы не произносили, а пили да закусывали.

Пили, будто клевали из рюмок. Я же думал о гибели в сорок первом и сорок втором году особой ленинградской цивилизации, и волосы начинали шевелиться у меня на голове. Это была вполне размеренная гибель, потому что ленинградская цивилизация уничтожалась постепенно, ее чистили, подчищали, потом недочищенных убивали, и, наконец, запылали Бадаевские склады. Особенно тяжело мне было слушать этих старух. Эти, с которыми я пил, были веселы, но не естественным весельем, а оттого, что были выморожены и выплаканы.

Это другие, виденные мной раньше, рассказывали о том, как город съел сам. А теперешние говорили, что хорошо съездить завтра на участок по Сестрорецкому ходу, каков нынешний губернатор противу прежнего. А у одной из них все еще оставались на паркете черные следы от самодельной печки, а у другой не осталось следов, потому что она сожгла весь паркет. Я слушал про все это, и лицо мое было залито слезами, как кровью. И не мог я до конца осознать гибель живых, теплых людей, хороших и плохих, и они не могли осознать, хотя видели ее, эту гибель.

Они становились какими-то бестелесными, поэтому мы пили наравне. Это было даже не пьянство, потому что что-то в организмах после блокады изменилось, и они принимали спирт, не пьянея. Цивилизация погибла, и они были похожи на чудом спасшихся египтян. Потусторонние, они бродили по разным городам. Нестрашная смерть выглядывала из их глаз. Я видел этих людей такими. Может быть, были и другие, но мне выпали именно эти глаза и эти лица.

Я воткнул вилку в калейдоскоп копченой колбасы на блюдце. Жахнул в светлом небе салют. Закудахтали, заверещали автомобильные сигнализации.

Слово о чужой летней даче Итак, однажды и давным-давно — эти два выражения хорошо сочетаются — я сидел на чужой даче летом. Немного заполночь пришел на огонек культурный специалист-универсал М. Был он похож на старичка-лесовичка с серебряной бородой, прямо из которой торчали два. Он смотрел в угол и произносил сентенции. Сентенции, жужжа, разлетались по дачной веранде и падали на стол, обжигаясь о лампу. Постукивая палкой в пол, М. Мы говорили с ним о Рабле — я быстро, а он еще быстрее.

Напротив нас сидел старик, кажется, прадед или прапрадед хозяина дачи, и пил чай — тоже быстро-быстро, и время от времени бросал на нас взгляды. Взгляды, в отличие от сентенций, были нелетучи. Перед хозяином мне было неловко. Он, кажется, так и не понял, откуда взялся этот полуголый и лысый мужик то есть яразговаривающий с М.

Бегали еврейские дети с расчесанными коленками. Пробежав через веранду, они падали в кровати и забывались беспокойными еврейскими снами. От снов пахло синайским песком, сны были хрустящи и хрупки, как маца. Еврейскую малолетнюю кровь пили сумрачные русские комары. Сентенции, цитаты и комары пели в воздухе, а хозяйка подпихивала мне расписание электричек, больше похожее на шифровку с бесконечными рядами цифр.

К разговору примешивался запах дерьма — нефигурально. Говоря о высоком, я все время думал: Покончив с этим, я принялся читать воспоминания о Леониде Губанове, но быстро запутался в литературных дрязгах и бесчисленных Н. Эти ангелы, в отличие от комаров, были нелетучи. Больше всего мне понравилось, что кто-то вспоминал сказанное о Паруйре Севаке его бывшей женой: Стояла жара, и где-то рядом горели торфяники. Время неумолимо стремилось к осени.

Слово о чужой осенней даче Был я однажды в гостях у своего приятеля. Назвал приятель мой друзей в свой загородный дом, а друзья расплодились, как тараканы, да и принялись в этом доме жить.

Я даже начал бояться, что приятель мой поедет в соседний городок и позовет полицаев — помогите, дескать, бандиты дом захватили. Но как-то все, наконец, устали и собрались домой. Мы стали ее ждать и продолжили посиделки. В этом ожидании я наблюдал и иную девушку, что делала странные пассы над головами гостей. У меня, например, этими пассами она вынула из левого уха какую-то медузу.

По всей видимости, это какой-то термин, сестра чакр и энергетических хвостов. Так и живу теперь — без медузы. В первый момент жизнь без медузы мало чем отличалась от жизни с медузой — тем более медуза после извлечения оставалась невидимой.

Но потом произошло то, что навело меня на мысли об участии Бога в моей жизни. Дело в том, что несколько лет назад я ухаживал за одной барышней. Несмотря на платоничность отношений, я серьезно задумывался тогда о том, понравилось ли бы ей пить со мной кофе по утрам.

Надо сказать, эта девушка была красива, а ум ее обладал известной живостью. Однако это было несколько лет назад, и вот, наконец, я встретил ее в дачной местности. Так вот, после того, как из меня вынули медузу, я вдруг обнаружил, что в другом конце стола сидит страшная тетка с мешками под глазами снаружи и рафинированным презрением ко мне внутри.

Так бывает в венгерских фильмах восьмидесятых годов, снятых для детей, — когда принц, оттоптав свои железные сапоги и миновав все препятствия, сжимает в объятьях принцессу.

Но та внезапно превращается в злобную ведьму. Очень я удивился этому превращению. Видимо, Господь спас меня тогда от утреннего кофе и сохранил для какого-то другого испытания. Слово о гонобобеле Мне позвонил коллега. Я быстро схватился за словарь и начал страницы перелистывать, а одновременно принялся отвлекать коллегу разговорами: Что ты с гонобобелем делать будешь? А сам ищу слово в словаре. Тут надо пояснить, что дело в том, что наш хороший друг сходил в новооткрывшийся ресторан И увидел в меню этого кафе пирожки с гонобобелем.

Он страшно испугался этого названия и есть ничего не. Убежал и принялся всех спрашивать — о гонобобеле. Оказалось, что никто не знает, и вот — обратились ко. И вот я нашел про гонобобель в словаре, но продолжаю время тянуть: Гонобобель оказался другим названием маленьких съедобных кустиков, известных как голубика.

Называются они у нас честным именем голубика, потому что цвет у гонобобелей. И, что интересно, когда ее, голубику, ешь, язык и губы тоже становятся голубыми.

На самом деле это история про энциклопедическую сообразительность, которая лучше энциклопедических знаний. Другой мой приятель говорил, что я, дескать, еще с одним молодым человеком — две его ходячие энциклопедии. Тут бы мне его спросить, не собирается ли он еще какой энциклопедии ноги приделать.

Потому что ничего особенно радостного в житье ходячей энциклопедии. И нет радости в энциклопедических знаниях, радостное и веселое заключено в энциклопедической сообразительности, в лихорадочных поисках странных знаний, чем-то напоминающих результаты телевизионных игр, где нужно не знать, а сообразить.

Поисках без приза, в игре за так, на интерес. В случайном открытии раскидистого дерева Гонобобель с голубыми шарами ягод. Слово о семи буквах У меня есть один родственник. Дальний, не кровный родственник, кисель и вода перемешаны в нашем родстве.

Этот пожилой человек, лицо которого я почти забыл, долго тяжело дышал в трубку и наконец произнес: И приготовился что-то сказать о безногом летчике, переноске семнадцати килограммов золота по немецким тылам и тонком литературном журнале. Дело было в том, что мой родственник был заядлым кроссвордистом.

Тут я понял, что имеется в виду не автор замечательной книги о замечательном человеке. Здесь имелся в виду человек, которого сожрало либеральное общественное мнение, потому как оно не менее стозевно и лайай, чем самодержавие. И никто не читал его теперь, кроме сумасшедших литературоведов.

И я, хрен с горы, конечно, не читал этой пьесы, а помнил только об одноименной статье Белинского. Заглянув в библиографию, я, придерживая трубку телефона плечом, нетвердо сказал: Там вот про что Но ему не нужно было содержания.

Он поблагодарил и повесил трубку. Я уже не существовал, как не существовали уже ни Борис, ни Николай Полевые. Неистовый огонь кроссвордного творчества горел в. Этот огонь пожирал смыслы, он объедал слова, оставляя только их остовы — количество букв, гласные и согласные пересечений. Я был восхищен этим огнем. В знаменитой истории про профессора, что, приехав в город Берн, не заметил цветок на окне, есть такой эпизод: И все понимают, что пришел лох и раскинул уши по ветру.

А теперь это еще и глухой звук паленых стволов, круглое движение стреляных гильз под ногами и безвозвратные кредиты. Тот профессор, кстати, выдавал себя за шведа. Беда была в том, что фальшивый швед не умел летать долго.

Его единственный полет был короток — всего несколько этажей. И настала ему крышка. Зато искусство долгих полетов освоил другой, настоящий швед — в меру упитанный мужчина в полном расцвете жизненных сил. И крыша у настоящего шведа была что надо — прочная, такая, что можно было поставить на ней домик с крылечком и зелеными ставенками.

Мы были рады Карлсону, между тем, это настоящий негодяй, прожорливый врун, вечно лгущий обжора. Персонаж, чья башня сорвана, а крыша давно съехала — типичный трикстер. Часть той силы, что вечно желает зла, но по ошибке делает добро. Каждый ищет Карлсона по-своему. Один — для того, чтобы вместе с ним играть в привидения, сыпать мусор на головы прохожим и дарить ему тефтели.

Другой — заготовил кирпич в кармане, чтобы мстить за слезы домоправительниц, порезанные простыни, разбитую посуду. Ищет, чтобы истребить хаос. Вот мы выходим — туда, наверх, двигаемся по гремящим листам жести или по мягкому разогретому битуму. Карлсон там — за трубой или белой стенкой. Впрочем, Карлсону все равно, найдут его или. Ему прекрасно живется в маленьком домике на крыше, на крыльце которого он курит трубку и смотрит на звезды. Как-то раз один трубочист вдруг увидел домик Карлсона. Он очень удивился и сказал самому себе: На крыше стоит маленький домик?.

Как он мог здесь оказаться? Затем трубочист полез в трубу, забыл про домик и уж никогда больше о нем не вспоминал. Этому трубочисту повезло. Гулко бухая ботинками в жесть, он ушел от Карлсона живым.

Слово о дирижерах и аумщиках Дирижеры живут долго. Их профессиональная обязанность — установление гармонии в оркестре, гармонии между знаками партитуры и внешним миром. А век писателя короток, потому что он не может заниматься своим делом, пока ему хорошо. Для того, чтобы писать, писателю необходимо противостояние с миром. Чувство потери или напряжение нелюбви усаживают за стол. И художники, наверное, живут мало.

Впрочем, художники сильно отличаются от писателей оттого, что художник не должен знать, а должен видеть. Возвращаясь к дирижерам, надо сказать, что мое размышление не поддается экспериментальной проверке.

Просто это объяснение нравится больше, чем разговоры об аумности. Аумность — слово, придуманное мной во время жизни в Литве. Журнал повествовал о вещах странных, больше сверхъестественных и был посвящен восточному Знанию. Аумность — не направление старого журнала, а способ восприятия мира. Это подмена взгляда на мир спокойного и заинтересованного поиском схожести с придуманной религией. Задача аумщика состоит в том, чтобы убедить себя в соответствии происходящего — концепции.

Круг аумщиков более широк, чем читатели указанного журнала. Это парапсихологи и йоги, уфологи и ловцы барабашек. Их объединяют не осознанная вера в диалог с Богом, а тупая зачарованность магическим. Они не верят в равнодушие мира и почти убеждены в его мира заинтересованности их персонами.

Аумщики, урча, поглощают пророщенный рис, и диалог с ними невозможен. Их жизнь так же недлинна, как моя, и не мне глумиться над. Куда нам до дирижеров. Душа племени дирижеров таинственна и недосягаема. Слово о туристах и банкирах Как-то однажды, попав на день рождения друга, я сделал два важных для себя наблюдения. Первое касалось того, что я, как оказалось, отвык от больших масс народа. Гости ко мне в то время приходили по трое, по четверо, а тут, навестив чужую дачу, обнаружил я такое количество людей, говорящих друг с другом, что даже ошалел.

Очень я удивился, что все они что-то говорят, мне даже стало казаться, что все они действительно born July 04 — в этот-то день вся история и приключилась. Через какое-то время начали у меня срабатывать защитные функции — стал я тоже говорить без умолку, но вдруг понял, что за то время, пока сидел дома, совершено отвык от разговоров с несколькими людьми одновременно.

По телефону разговор идет с единственным собеседником, а с гостями — по очереди. К слову, поразило еще меня на этой странной даче огромное количество мелких детей. Они были наглядной иллюстрацией того суждения, что даже самую унылую комнату оживят обычные дети, красиво расставленные по углам. Причем я обнаружил, что больше шума, чем сами дети, производят их родители, покрикивающие на них и наблюдающие за правильным детским поведением. Может, дело было в природной моей мизантропии или же в том, что дети отняли у меня костыли, избили ими друг друга, а потом вернули костыли обратно, потеряв предварительно некоторые их части.

Второе наблюдение было чужое. Одна девушка рассказывала мне про день рождения людей, превратившихся в моем сознании в персонажей — Синдерюшкина и Гольденмауэра. Или Гольденмауэра и Синдерюшкина. Ну, в общем, кого-то из. И вот эта девушка говорила, что туризм консервирует людей.

Гольденмауэр-Синдерюшкин — я буду писать эти фамилии через дефис, как Бойля с Мариоттом и двух Лоренцев — держали компанию, занимающуюся путешествиями. Да и сами они ездили туда-сюда с рюкзаками и лодками. И вот, по словам девушки, встретившей их после нескольких лет разлуки, они практически не изменились.

Ради чистоты эксперимента надо сказать, что я с посетителями дачи не виделся тоже лет десять. И надо признать, что они тоже не изменились — как и все настоящие туристы. Даже тот человек, которого я время от времени сам встречал на горных склонах. Та же девушка говорила, что банкиры, напротив, меняются сильно. Глаза банкиров меняют цвет. Глаза их становятся более светлыми. Эти глаза меняют форму и становятся круглыми.

Носы банкиров утоньшаются к концу и чуть загибаются к губе. Это непростые и важные изменения. Они отмечают становление банкира. Затем девушка сказала мне: Банкиры покупают друзей так: Потом грузят в машину этот пакет, сам мангал и несколько мешков с шашлыком. Если хорошо расположить покупки в салоне, то там может еще уместиться несколько будущих друзей. Потом банкиры позволяют будущим друзьям разжечь огонь, а сами открывают бутылки.

И наконец, когда все друзья основательно выпьют вот они уже и стали друзьямито они начинают кричать банкиру: Ты устроил нам праздник! А довольный покупкой банкир отвечает: А люди, подверженные туризму, походной коллективной жизни, наоборот, меняются мало.

Тридцать девять слов

Что-то во всем этом есть, что заставляет меня обдумывать соотношение банкиров и туристов снова и. Слово о национальной принадлежности колдунов Однажды я получил по почте следующее сообщение: Славяне те, кто Богам славу поют.

Орден Славянский Круг обращается к славянским целителям, колдунам, чернокнижникам, ведунам, знахарям, старейшинам. Если вы или ваши знакомые подверглись нападкам со стороны иноземной или иноземствующей нечисти, — сообщите. Орден возьмет вас под свою защиту. Всяк сверчок — знай свой шесток. С Божьей помощью очистим от скверны нашу землю!

Золотая цепь | Библиотека СЕРАНН

Нет, Бог с этой книгой, которую я тогда читал. Понятно, что противостояние культурных систем должно, разумеется, распространяться и на нечисть. Что русскому малина, то немцу — смерть. Например, наши лешие почем зря должны мочить ихних лепреконов. Но ведь как интересно — представить себе битву леших с лепреконами.

А если лепреконы с гномами скорешатся, то уж точно битва будет славная! Тогда можно напустить на них наших домовых с вениками, русалок с удочками и нетопырей со свистками. Нефига наших колдунов и чернокнижников забижать! Только мне лично непонятна угрожающая фраза насчет сверчка — кто имеется в виду? И отчего у этого Славянского ордена электрический адрес в usa. Берегись, русский эзотерик, это тебя выманивают из чащи дружелюбных осин! Зорко смотри из-за родных кустов! Слово о венецианском карнавале Один знакомец спросил меня о венецианском карнавале.

Он хотел туда съездить и вот спросил — как. Другое дело, несколько десятков самых знатных венецианских семей собираются на свой карнавал в каком-нибудь дворце.

И если ты не принадлежишь к одной из этих семей, то дорога туда тебе заказана. Эти люди там собираются уже тысячу лет. Приплывают на гондолах, поднимаются по лестнице в этот-то момент ты их видишь издалиа потом за ними закрываются резные двери. А в городе в это время идет другой карнавал, туристический.

Ты лапаешь тощую венецианку, а потом оказывается, что это трансвестит из Дании, пьешь отвратительное итальянское вино литрами, говоришь по телефону с Норвегией, отбиваешься от зазывал, разглядываешь сводный батальон самураев с фотоаппаратами и видеокамерами, сплевываешь с мостика на голову пьяным молодоженам, находишь правильную венецианку, которая оказывается полькой, и читаешь ей Бродского, потом пьешь отличную граппу, выезжаешь из города в чисто поле, в котором нет снега, говоришь по телефону с немного удивленным начальником в Москве, меняешься адресами и пьешь неизвестную алкогольную жидкость и, наконец, со слезами на глазах смотришь в рябь воды и поздний, мутный, серый, как портянка, рассвет.

Так ответил я моему знакомцу, а ответив, пошел пить кофе. Впрочем, после кофе я подумал, что и впрямь, наверное, стоит съездить в Венецию. Слово об ужасном обвинении Сегодня мне позвонила одна моя знакомая и сразу же без приветствий, зловещим голосом спросила: Тут у нее от сердца отлегло, и мы очень мило проговорили полчаса. Слово о таможне Мы поплыли в Стокгольм.

Хрен его знает, зачем нам это было надо, но внезапно мы оказались на пароме, двигающемся посреди хмурого Балтийского моря. Маленький, похожий на колобок, Оператор телевизионной камеры, его телевизионный начальник и еще несколько странных персонажей. Оператор телевизионной камеры очень хотел стащить пепельницу с этого парома. Впрочем, лекарств у него как у больного диабетом была полная сумка.

Но пепельницы оказались крепко привинчены, и Оператор телевизионной камеры сломал об них швейцарский ножик. Тогда он достал из сумки бутылку какой-то настойки из тех, что берут токсичностью, а не алкоголем, вытащил пробку и отхлебнул треть.

Телевизионный начальник отхлебнул еще треть, и тогда Оператор телевизионной камеры спрятал бутылку, объявив, что это — неприкосновенный запас. Чтобы другим было не обидно, он достал из сумки свой инсулиновый набор, вынул из него бутылочку со спиртом и разлил жаждущим. Начальник сказал, что теперь самое время приставать к обслуживающему персоналу, но когда персонал явился, оказалось, что это двухметровый швед. Оператор телевизионной камеры ужаснулся и пошел на палубу.

Присутствующие, понимая, что человек впервые пересекает государственную границу, поддерживали его под руки. Однако Оператор телевизионной камеры не проявлял никакой радости, вырывался и кричал, дескать, куда вы меня привезли, что это за гадость, и тыкал пальцем в надвигающийся город Стокгольм.

Встреча с прекрасным не получилась, и он решил украсть рулон туалетной бумаги. Оказалось, что туалетная бумага при клептомании помогает не хуже пепельниц, и от радости он уничтожил половину неприкосновенного запаса. Надо было пройти шведскую таможню. Оператора телевизионной камеры поставили впереди, потому что так его можно было удерживать за лямки комбинезона. Человек, который должен был встречать путешественников, куда-то запропастился.

И вот на первый же вопрос очаровательной таможенницы он, посмотрев мутным глазом, выпалил: Совершенно компьютеризированная девушка, у которой был телефон в ухе, еще один — на поясе, два компьютера на столе и масса техники, перемигивающейся разноцветными лампочками в окрестностях стола, повторила вопрос. Оператор телевизионной камеры невозмутимо повторил ответ. Тогда барышня в форме подвинула к себе операторскую сумку и расстегнула молнию.

Первым делом на свет явился рулон туалетной бумаги. Она повертела его в руках и отложила в сторону. Затем из сумки появилась бутылка с пятьюдесятью граммами неизвестной настойки, заткнутая газетой. Таможенники повертели этот коктейль Молотова в руках и поставили рядом с рулоном. Она потеряла остатки невозмутимости, когда извлекла из сумки огромный пакет с одноразовыми шприцами.

Девушка надавила на невидимую кнопку, и из-под земли выросли два таких же двухметровых, как стюард, шведа-пограничника. Оператора телевизионной камеры унесли куда-то в боковые комнаты. Ноги его болтались в воздухе, а сам он медленно, как даун, крутил головой. Телевизионный начальник решил заступиться за несчастного оператора и начал объяснять про его болезнь таможеннице, но та, ничего не слушая, взялась уже за его багаж.

Телевизионный начальник похолодел, когда ему предъявили какой-то пакет. Он понял, что это посылка каким-то знакомым, но вот что в ней — не помнил решительно. Пакет развернули, обнаружив там килограмм сушеного зверобоя.

Шведский ароматизированный сквозняк тихо шевелил сухую русскую траву. Телевизионный начальник, впрочем, пошел в боковые комнаты без посторонней помощи. А подбородок у нее трясется-перекатывается, мягкий и жирный, как индюшка. К губам пристает липкое, соленое, и красные пятна, густые пятна выплывают из всех углов, плывут на него Хочется проскользнуть в спальню А ноги к земле прирастают От звона вздрогнули стекла и зазудели. Засвистел свисток на фабрике долгий, со сна встрепенувшийся.

Вдруг вспомнился Коле мальчишка Егорка, попавший в маховое колесо Встал перед глазами, как тогда Подлетая-улетая, мелькал-пропадал Егорка на маховом колесе, как красный кусок сырой говядины Женя постоял-постоял и пошел от. И хочет остановиться, да не. Все новые кощунства осаждают. Подняли с постели бабушку.

Она отдирает от рубашки и от волос вцепившихся котят. Седой, трясущийся хвостик на острой бороде. Зажмурился Коля, не шелохнется. Подушка — огонь — горячая. Кто-то темный, огромный плывмя плывет Жужжанье и шипенье монотонного храпа проникает в комнату. И ослабевшая свинцовая голова ее и переизнывшее, изъеденное сердце погрузились в чадный сон неминуемых бед и дразнящего несбыточья. Вздохнула матово-зеленая лампа в Огорелышевском белом доме, задрожала и померкла. Навстречу ей зазмеился желтый огонек, поиграл и уполз.

Нервно вздрагивая, в мути табаку и утомления, озлобляясь на краткость жизненных часов, идет Алексей в спальню, где лежит болезненная жена, и болезненно-тяжкое дыхание тянется вокруг спящей. И ему вспоминается, как в припадке женщина ест нечистоты, и он дрожит, поймав вдруг свою тень-образ в высоком, закачавшемся трюмо И какая-то горечь пьет сердце. На заплесненно-гноящихся, спертых спальнях и в душных каморках, несладко потягиваясь и озлобленно раздирая рты судорожной зевотой, крестясь и ругаясь, подымаются фабричные.

Осоловелые дети тычутся и от подзатыльников и щипков хнычут. Сладострастно распластавшиеся с полуразинутыми слипающимися ртами, женщины и девушки упорно борются с одолевающим искушением ужасной ночи и с замеревшим сердцем опускают горячие, голые ноги на липкий, захарканный, загаженный пол, наскоро запахивая, стягивая взбунтовавшиеся груди.

Глеба, укрощающего бесов, ослепленного, с печатью остывших бурь пучины греховной, ведет под руку из белой башенки дылда-послушник, отплевывающийся от сивушной перегари вчерашних попоек. И в сером промозглом, заиндевевшем склепе Огорелышевых последний червяк слепо грызет и точит последнюю живую кость деда.

А там, за вьюжным, беззвездным небом, нехотя пробуждается серое, старушечье утро и сдавленным, озябшим криком тупо кричит в петухе, очхнувшемся на самой верхней жерди. А там, на скользкой горке запорошенного пруда, крохотный бесенок с ликом постника неподкупной и негодующей человеческой честности, по-кошачьи длинно вытянув копыто, горько и криво смеется закрытыми губами.

Кружится-крутится, падает снег, кружится, падает старый, темный снег на темную, в яви полусонную, уродливо кошмарную жизнь Не пропускали ни одной службы. Иногда так не хотелось, особенно к ранней обедне. А еще только перезванивают: Когда же возвращались из церкви, то, при всех увертках, не могли миновать Алексея: Особенно попадало на Страстной.

Но как хорошо тогда было! Пономарь Матвей Григорьев, черный, как нечистый, то и дело выходил на церковный двор. На церковном дворе стояла нежилая будка. Когда перестраивали церковь, иконописцы изобразили на потолке этой будки соблазнительную картину. И тут-то под сенью непонятного еще, притягивающего соблазна, творилось нечто, уму непостижимое. На Вербное, во время раздачи вербы, хлестались не только друг с другом, но и с посторонними, взрослыми. Сырая шляпа Финикова по рукам ходила.

Коля стоял у Креста на коленях и, выкладывая положенные сорок поклонов, еле удерживал слезы и от стыда и от душившего хохота. Но, не сделав и десятка поклонов, улизнул от Креста. Всю остальную службу на глазах в алтаре, делая вид, что молится, он страшно скучал.

И вот совсем не по уставу, зазвонил неумело и срыву большой колокол, и полная церковь напуганным стадом шарахнулась к паперти. На двенадцать евангелиев, выходя с горящими свечами, тушили огни у прохожих. Да нешто в законе Божьем это сказано? Ни росту, ничего не даст тебе Владыко Господь, и останешься ты курносым до скончания веков И наступил Светлый День.

И плохенькие одежонки выглянули новыми и нарядными. В заутрене вся жизнь была, ждали годом и, что бы ни делали, помнили: На паперти жгучий стыд заливает сердце и личико Коли: И навязчиво идет запах гнили и промозглого немытого тела, и все эти лохмотья вздрагивают от утренника. Он вынимает из курточки все свои новенькие копейки, подаренные и украденные, и сует в заскорузлые, посиневшие руки, ловящие руки. А копеек так мало.

И мглистое, сероватое утро с собирающимся снегом перекликается одиноким перекликом запоздалых, растянутых обеден. С замиранием сердца, со страхом до потери голоса вступали в белый дом. Еще на Прощеное воскресенье, когда, бухаясь в ноги, положенно приговаривали: Теперь, когда, робко прокравшись по парадной лестнице, вошли в кабинет, и каждый еле слышно произнес затверженное: Тебя, Петька, выдеру, призову рабочих и выдеру: А ты, курносая гадина, чего рот разинул?

И ты, дурак, туда. Жмутся, ежатся, молча опустив осоловелые глазенки. Кубарем скатываются с лестницы и бегут вприпрыжку по двору наверх, где ждала-дожидалась бабушка, Маша, нянька. Особенно Коля не любил Алексея: Вела его Прасковья по двору гулять, встретился дядя. Коля и — протяни ему ручонку И у Коли тогда задрожали губки, и кусать, рвать хотелось неистово, бешено Славят Христа на весь дом, христосуются, а с Машей несчетно.

После вечерни приходят батюшки. За закуской батюшка пробирает Петю за трубку, хотя трубка — общая. Курили до зеленых кругов и тошноты. Мать беззвучно плачет, загрызает ногти, мясо у ногтей. Дедушка на третий день издох А в крышу постукивают мутно-зеленые капли первого теплого дождя, красящего сухую, седую траву и черный пруд. Дьявол, пролежавший всю ночь в грязной канаве, забрался теперь в купальню и, сладострастно хихикая, зализывал вскрывшиеся, теплые раны.

И лягушки, выпучив сонные бельма и растаращив лайки, бестолково заквакали. И стала земля расправляться и тучнеть, и все семена жизни зреть стали, наливаться, изнемогая, задыхаясь в любовной жажде. VI Алый и белый дождь осыпающихся вишен и яблонь. И, наслаждаясь, налегают на тяжелые лопаты, и тугая земли ломается. Рубашки и штаны испачканы, руки грязные, темные. С самого утра на огороде перед домом копаются.

У Захаровых вон берлога в пятьсот сажен; Васька говорит, музыка играет. Невзирая на бдительный надзор, к Ильину дню — ни яблочка, ни ягодки. Шелушат по ночам, а чтобы запугать сторожей, хлопают в ладоши, будто лешие. Намедни пошел в караул Егор-смехота, а из пруда — рожа, да как загогочет — инда яблоки попадали. Подобрал полы, да лататы. Душка-Анисья богоявленской кропила, насилу отходился.

Да им как с гуся вода Он работает лениво и не так пачкается, как. Голуби — общие, но Коля чувствует к ним особенную нежность: В праздничный день обычно отправлялись дети с голубями на птичий базар. На базаре торговались и обменивались или просто слонялись, вступая с торговцами в препирательства, задирая бахвальством и плутнями.

К голубям пристрастил детей старичок-приказчик. Жил старичок на дворе на покое, дела у него хозяйского не было, разве вечером когда сразится в шашки с самим Огорелышевым и .