Однокашники ру хороль знакомства

Е. И. Якушкину [ Пущин И.И. - Записки о Пушкине]

The latest Tweets from minerva deowarsingdan.tk jose (@minniemouse2k1): "Под deowarsingdan.tk I7r3yrt7OY какой процент выдает кредит #наличными". площадок полигона, знакомстве с уникальными комплексами «Бурана», . под Симферополем, и на Дальнем Востоке, в районе местечка Хороль. Вот встречает его преемник — Юрий Иванович Плотников, мой однокашник. одноклассники ru на уголок одноклассники ру комарова виктория одноклассник анонимайзер одноклассники ру как в одноклассниках отправить другу положения в контакте знакомства и аднакласники однакласноки как .. однокласники хороль · однокласники школы города уфы.

Кстати, на таком названии ракеты упорно настаивал Валентин Петрович Глушко, именно так называлась королевская фирма, которую он тогда возглавлял.

Орбитальный корабль имел полный набор систем, чтобы обеспечить космический полет экипажа в составе 4—10 человек продолжительностью до 30 суток. Главная составная часть корабля — планер длина — около 37 метров, размах крыльев — 24 метраоснащенный системами, способными обеспечить как выполнение операций на орбите, так и автоматически управляемый планирующий спуск в атмосфере, в том числе выполнение бокового маневра до километров и горизонтальную посадку на аэродром в районе старта.

В носовой части корабля — герметичная кабина для экипажа, за которой расположен негерметичный раскрывающийся грузовой отсек длиной до 17 метров, в котором могут разместиться 30 тонн полезного груза. Технология подготовки и пуска комплекса довольно-таки сложная. Компоненты носителя и корабль доставляются на полигон каждые в свой монтажно-испытательный корпус. Состыкованный комплекс перемещается в монтажно-заправочный корпус, где орбитальный корабль заправляется компонентами топлива.

Далее по штатной схеме ракетно-космическая система должна поступать на стендовый комплекс, где производится кратковременный пуск двигателей носителя прожиг. Удержать такую массу при работающих двигателях с суммарной тягой более тонн — задача не из легких.

Правда, на первых пусках было принято решение прожига не делать. Далее — транспортировка на старт, заправка носителя, предстартовые проверки и пуск. Так получилось, что я был подключен к этим работам, когда практически все было спроектировано, создано, построено и готово к началу летных испытаний. Так что творческие терзания разработчиков, ударные строительные темпы и многочисленные заводские, стендовые, макетные и комплексные испытания были без моего участия.

Наверстать упущенное физически нереально, да и времени на это уже не осталось. Кульминация для разработчика и испытателя — первый пуск своего детища.

Не знаю, как уж получилось, но со временем он стал членом печально знаменитого ГКЧП, за что и поплатился. И тем не менее в последующем личное общение с ним дает мне полное основание утверждать, что это — исключительно грамотный технически, интеллигентный и скромный человек. В этой комиссии был собран весь цвет отечественной космонавтики — 10 генеральных и главных конструкторов.

И это не считая девяти министров, президента и трех вице-президентов Академии наук, восьми ответственных руководителей Минобороны. Более действенные и результативные были заседания Совета главных конструкторов, а также частые технические совещания в Подлипках или у какого-либо главного конструктора, где ставились конкретные вопросы и проблемы, обсуждение которых иногда проходило в жарких баталиях.

С большим удовольствием члены госкомиссии откликались на выездные сессии, которые проходили на полигоне. От работы далеко, можно пообщаться с коллегами, расслабиться. Для испытателей промышленности и полигона это целое событие. Глядишь, в кулуарах можно решить какие-либо насущные проблемы.

С нашей стороны эти функции поначалу выполнял Владимир Пивнюк, но потом он как-то незаметно перевалил эти хлопотные обязанности на мои плечи.

Ну что ж, опять пришли времена, когда я снова зачастил на полигон, теперь уже — космодром Байконур. Но если во времена нашей молодости мы добирались туда сутками, то теперь картинка другая.

Мужской Путь Врача. Анти-ГИНЕКО-страдалец. Мужской семинар для врачей 23.02.2015

Бывало так, что во второй половине рабочего дня меня находил дежурный по главку и говорил, что Максимов вызывает меня к себе, а где-то уже к ужину я докладываю ему о своем прибытии на полигон. Зачастую он и не мог вспомнить, зачем я ему был нужен с утра.

Все течет, все меняется! Историческое место во всех отношениях, а по жизни — два утопающих в зелени уютных двухэтажных домика на берегу Сырдарьи, где проживали большие начальники и, как следствие этого, была своя столовая, бильярдная, маленький кинозал и даже сауна с бассейном.

Сан Саныч очень внимательно следил за тем, кто, где, с кем размещается в гостинице, кто в каком зале питается, соблюдена ли иерархия при размещении в автобусе. Частенько мне доставалось от него по этим житейским вопросам.

Помнится такая маленькая деталь. Когда Олег Дмитриевич стал секретарем ЦК КПСС председателем госкомиссии был назначен Виталий Хусейнович Догужиев — новый министр общего машиностроениято в очередной заезд комиссии он отозвал меня в сторонку и вежливо попросил не забыть устроить его охрану и врача оказывается, это обязательный штат на выезде для партийного руководителя такого уровня.

Для Олега Дмитриевича все сделали в лучшем виде! Интересно общаться в простых житейских условиях с людьми, многих из которых ты видел только на портретах.

Вот, например, в автобусе ко мне обращается Сысцов, министр авиационной промышленности: А у меня-то все расписано по бумажке и одобрено Максимовым. Захожу в номер и сурово: Извиняются и беспрекословно расходятся по своим номерам в соответствии с табелью о рангах.

Краснеет, извиняется и пересаживается. А попросил бы я его об этом в Москве! Это я все к своим философским рассуждениям о том, как смена обстановки влияет на человека, независимо от того, какой пост он занимает.

Но вот житейская картинка другого характера. К примеру, член госкомиссии, герой-полярник, симпатичнейший человек Артур Чилингаров сегодня — депутат Госдумы, известный политик. Возвращаемся домой в Москву после очередного заседания комиссии. В салоне самолета болтаем о том о сем, немножко потягиваем спиртик, Артур Чилингаров кокетничает с симпатичной Натальей, сотрудницей нашего отдела. А я рядом играю в шахматы с переменным успехом с заместителем нашего министра по строительству и расквартированию войск не знаю, есть ли сейчас такая должность.

Кажется, попроси его в этот момент улучшить мои жилищные условия — и прямо с аэродрома я поехал бы в новую квартиру. Только Артурова нога коснулась московской земли, это совершенно другой человек! А мы с Натальей бегаем вокруг самолета в поисках добреньких начальничков, которые довезли бы нас хотя бы до станции метро. Вот такое чудесное перевоплощение происходило практически с каждым нашим попутчиком спецрейса Байконур — Москва. Это не они все плохие, а такая уж была система.

А на полигоне опять картина повторяется: В общем, спектакль человеческих характеров и эмоций. Интересно все-таки покопаться в тонкостях линии поведения отдельных личностей в прямой зависимости от их расположения на ступенях партийно-советской иерархической лестницы.

Хорошо, что они об этих моих крамольных мыслях не догадывались. Комиссия комиссией, но на полигоне нам много приходилось заниматься и чисто техническими, точнее организационно-техническими, вопросами и проблемами. Это участие в многочасовых заседаниях, практически ежедневных оперативках разработчиков, военных испытателей, представителей заказчика, которые, как правило, проводили Догужиев или Олег Николаевич Шишкин — тоже замминистра. Много проблем и вопросов поднималось испытателями полигона.

Это была нужная и очень ответственная работа, и надо отдать должное руководителям испытаний Юрий Павлович Семенов — ответственный за орбитальный корабль в целом, Лозино-Лозинский — планер, Борис Иванович Губанов — по носителюони серьезно и внимательно относились к замечаниям и предложениям военных.

Большой отряд военпредов тоже требовал к себе постоянного внимания. К концу апреля года весь этот огромный комплекс — носитель с имитатором полезной нагрузки, наземные полигонные службы, командно-измерительный комплекс, пункты которого были разбросаны по всему земному шару, Центр управления полетом, расположенный в Подлипках, был готов к первому пуску.

Но это было уже. А пока мы все с энтузиазмом и служебным рвением стали готовиться к этой исторической встрече. Еще один спектакль с драмой, комедией, человеческими страстями и эмоциями, с анекдотичными ситуациями и досадными промахами.

Первое совещание у Максимова по данному вопросу. Часа четыре обсуждали до мельчайших деталей каждый шаг Михаила Сергеевича, Раисы Максимовны и их приближенных по байконурской земле. Просчитали, кажется, все, вплоть до того, где, на каких площадках разместить временные буфеты и ассортимент напитков в них на полигоне уже жарковато. Вот мы понаставим множество буфетов. Но вдруг наши высокие гости, а многие из них уже в возрасте и обладают специфическими болезнями, захотят справить естественную нужду.

Как тут нам быть? Кто-то стал вспоминать, какие симпатичные переносные туалеты он видел на Красной площади в праздничные дни. Как и положено на таких мероприятиях, каждый участник стал демонстрировать свою компетентность по обсуждаемой проблеме.

Наконец наш командир, поблагодарив инициативного и творчески мыслящего генерала за вовремя поднятую проблему, принимает смелое и в то же время правильное в этой сложной обстановке решение: Срочно на аэродром, взять транспортный самолет и в Москву. А Сан Саныч отдает новый приказ: Я уж не говорю о внеплановых пусках ракет огромные денежки!

Бедный Сан Саныч и не знал, что, оказывается, в целях безопасности члены Политбюро обязаны транспортироваться отдельно друг от друга. Или еще маленькая деталь из большой проблемы обеспечения безопасности наших государственных деятелей посреди казахской степи. Один чин из охраны Горбачева молча внимательно и долго изучал внутренности спальни для Михаила Сергеевича и вдруг дает команду: Мы потом из чистого любопытства досконально прощупали эту несчастную дверь — может, наметанный, проницательный взгляд чекиста заметил в чреве двери что-то, похожее на бомбу или записывающее устройство.

Нет, ничего не нашли, а спросить у охранника не решились. Да и моя карьера в эти дни тоже была на грани взлета или падения — все зависело от случая. Каждый день пребывания высокой делегации был расписан буквально по минутам, вплоть до того, кто и в какое время должен сопровождать гостей на каждом объекте. И вот в какой-то момент совершенно случайно получился расклад, когда Горбачев к нашему удивлению, Раиса Максимовна почему-то не приехала и несколько человек вместе с ним оказались чуть впереди, а я вдруг шагаю в шеренге с нашим министром Соколовым и председателем КГБ Чебриковым.

  • МКС «Буран»

Вначале я интуитивно стал смотреть по сторонам — видят ли мое триумфальное шествие мои коллеги и нет ли поблизости знакомого фотографа. Но уже через минуту я с тоской стал думать, как бы мне избавиться от своих попутчиков.

Каждый мой шаг, каждое мое движение маршал и генерал армии — эти два типичных представителя еще сталинских времен — могут воспринять так, как им подскажет их левая нога и — прощай, Буйновский!

Почему этот полковник шел не в ногу с нами? Чтобы я его больше здесь не видел! И бедному Сан Санычу ничего не оставалось бы, как гнать меня из начальников по несоответствию или даже из армии по возрасту, пятьдесят-то уже стукнуло. Мне повезло, видно, у министра в этот день с желудком все было в порядке. Но я быстренько сделал для себя выводы: Ну а в остальном визит прошел нормально, без эксцессов и попыток покушения на нашу тогдашнюю надежду в, возможно, светлое будущее.

Был, правда, один момент, который всполошил всю охрану и чуть не лишил Максимова его званий и положения здесь уже не шипы на розах. Все перемещения и встречи Горбачева проходили, естественно, при большом стечении любопытствующего народа. Простым смертным все было интересно, вплоть до того, на какой машине ездит Михаил Сергеевич. Когда в очередной раз окружили машину генсека, один лейтенант, интересуясь, видно, техническими характеристиками огромного лимузина, доверительно спросил водителя минимум, майор КГБ: После внимательного, всестороннего рассмотрения биографии незадачливого лейтенанта кто?

Но то, что общий уровень политико-воспитательной работы на полигоне низкий — это серьезнейшее упущение и командования полигона, и Куринного, и, естественно, Максимова, как самого здесь главного. Пришлось нашим командирам и политработникам попотеть, оправдываясь перед большими начальниками. Пронесло, все остались на своих местах. Но лейтенантика все же куда-то, кажется, перевели от греха подальше.

Этот визит Горбачева на полигон имел для нас всех и для меня, в частности, свои последствия. На каком-то митинге Михаил Сергеевич пообещал народу принять меры по улучшению условий жизни для жителей города Ленинска.

Кто его должен готовить? А у Максимова кто? Например, в каждой из этих инстанций приходилось тратить много сил и красноречия, чтобы доказать необходимость внеплановой закупки хотя бы пяти немецких купейных вагонов с кондиционными установками — офицеры полигона, направляясь на площадки, каждый день по два-три часа проводили в старых, разбитых вагонах, в которых летом нечем дышать.

Спасибо, Герман Степанович помогал: К концу года постановление все же вышло, но пока наша чиновничья машина раскручивалась, уже и пару революций мы пережили, и Горбачев сошел со сцены, и, что самое главное, Союз распался, и наша гордость — космодром Байконур отошел к другой стране.

Как говорится, танцевали — веселились, подсчитали — прослезились… Прошло уже много лет после тех событий, но я до сих пор с болью в сердце воспринимаю все то, что происходило тогда вокруг Байконура, да и нашей космонавтики в целом.

Вообще это пустое событие которым, разумеется, нельзя было похвастать наделало тогда много шуму и огорчило наших родных, благодаря премудрому распоряжению начальства. Все могло окончиться домашним порядком, если бы Гауеншильд и инспектор Фролов не вздумали формальным образом донести министру В математическом классе вызвал его раз Карцов к доске и задал алгебраическую задачу. Пушкин долго переминался с ноги на ногу и все писал молча какие-то формулы.

Карцов спросил его наконец: У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи". Спасибо и Карцову, что он из математического фанатизма не вел войны с его поэзией. Пушкин охотнее всех других классов занимался в классе Куницына, и то совершенно по-своему: Пушкин на экзамене в Лицее в году читает перед Г.

Репина На публичном нашем экзамене Державин, державным своим благословением, увенчал юного нашего поэта. Мы все, друзья-товарищи его, гордились этим торжеством. Пушкин тогда читал свои "Воспоминания в Царском Селе". В этих великолепных стихах затронуто все живое для русского сердца. Читал Пушкин с необыкновенным оживлением. Слушая знакомые стихи, мороз по коже пробегал у. Когда же патриарх наших певцов в восторге, со слезами на глазах бросился целовать и осенил кудрявую его голову, мы все, под каким-то неведомым влиянием, благоговейно молчали.

Хотели сами обнять нашего певца, его не было: Все это уже рассказано в печати. Вчера мне Маша приказала В куплеты рифмы набросать И мне в награду обещала Спасибо в прозе написать, и проч. Стихи эти написаны сестре Дельвига, премилой, живой девочке, которой тогда было семь или восемь лет. Стихи сами по себе очень милы, но для нас имеют особый интерес.

Корсаков положил их на музыку, и эти стансы пелись тогда юными девицами почти во всех домах, где Лицей имел право гражданства. Вероятно, она и не знала и не читала этих стихов, плод разгоряченного молодого воображения. К живописцу Дитя харит, воображенья! В порыве пламенной души Небрежной кистью наслажденья Мне друга сердца напиши, и проч.

Пушкин просит живописца написать портрет К. Бакуниной, сестры нашего товарища. Эти стихи - выражение не одного только его страдавшего тогда сердечка!. Нельзя не вспомнить сцены, когда Пушкин читал нам своих "Пирующих студентов".

Он был в лазарете и пригласил нас прослушать эту пиесу. После вечернего чая мы пошли к нему гурьбой с гувернером Чириковым. Досужный час настал, Все тихо, все в покое, и проч. Внимание общее, тишина глубокая, по временам только прерывается восклицаниями.

Кюхельбекер просил не мешать, он был весь тут, в полном упоении Доходит дело до последней строфы. За твои грехи Ты с виду всех трезвее: Вильгельм, прочти свои стихи, Чтоб мне заснуть скорее. При этом возгласе публика забывает поэта, стихи его, бросается на бедного метромана, который, растаявши под влиянием поэзии Пушкина, приходит в совершенное одурение от неожиданной эпиграммы и нашего дикого натиска. Добрая душа был этот Кюхель! Опомнившись, просит он Пушкина еще раз прочесть, потому что и тогда уже плохо слышал одним ухом, испорченным золотухой.

Любезный именинник, и проч. Оно выражает то же чувство, которое отрадно проявляется в многих других стихах Пушкина. Мы с ним постоянно были в дружбе, хотя в иных случаях розно смотрели на людей и вещи; откровенно сообщая друг другу противоречащие наши воззрения, мы все-таки умели их сгармонировать и оставались в постоянном согласии. Кстати тут расскажу довольно оригинальное событие, по случаю которого пришлось мне много спорить с ним за Энгельгардта.

Иногда мы проходили к музыке дворцовым коридором, в который между другими помещениями был выход и из комнат, занимаемых фрейлинами императрицы Елизаветы Алексеевны. Этих фрейлин было тогда три: Плюскова, Валуева и княжна Волконская. У Волконской была премиленькая горничная Наташа.

Случалось, встретясь с нею в темных переходах коридора, и полюбезничать: Однажды идем мы, растянувшись по этому коридору маленькими группами. Пушкин, на беду, был один, слышит в темноте шорох платья, воображает, что непременно Наташа, бросается поцеловать ее самым невинным образом. Как нарочно, в эту минуту отворяется дверь из комнаты и освещает сцену: Бежать без оглядки; но этого мало, надобно поправи ть дело, а дело неладно! Он тотчас рассказал мне про это, присоединяясь к нам, стоявшим у оркестра.

Я ему посоветовал открыться Энгельгардту и просить его защиты. Пушкин никак не соглашался довериться директору и хотел написать княжне извинительное письмо. Между тем она успела пожаловаться брату своему П. Волконскому, а Волконский - государю. Государь на другой день приходит к Энгельгардту. Энгельгардт, своим путем, знал о неловкой выходке Пушкина, может быть, и от самого Петра Михайловича, который мог сообщить ему это в тот же вечер.

Он нашелся и отвечал императору Александру: Тут Энгельгардт рассказал подробности дела, стараясь всячески смягчить вину Пушкина, и присовокупил, что сделал уже ему строгий выговор и просит разрешения насчет письма.

На это ходатайство Энгельгардта государь сказал: Пожал ему руку и пошел догонять императрицу, которую из окна увидел в саду. Таким образом, дело кончилось необыкновенно хорошо. Мы все были рады такой развязке, жалея Пушкина и очень хорошо понимая. Я, со своей стороны, старался доказать ему, что Энгельгардт тут действовал отлично: Много мы спорили; для меня оставалось неразрешенною загадкой, почему все внимания директора и жены его отвергались Пушкиным; он никак не хотел видеть его в настоящем свете, избегая всякого сближения с.

Эта несправедливость Пушкина к Энгельгардту, которого я душой полюбил, сильно меня волновала. Тут крылось что-нибудь, чего он никак не хотел мне сказать; наконец, я перестал настаивать, предоставя все времени.

Оно одно может вразумить в таком непонятном упорстве. Невозможно передать вам всех подробностей нашего шестилетнего существования в Царском Селе: Между тем вся эта пестрота имела для нас свое очарование. С назначением Энгельгардта в директоры школьный наш быт принял иной характер: При нем по вечерам устроились чтения в зале Энгельгардт отлично читал.

В доме его мы знакомились с обычаями света, ожидавшего нас у порога Лицея, находили приятное женское общество. Летом, в вакантный месяц, директор делал с нами дальние, иногда двухдневные прогулки по окрестностям; зимой для развлечения ездили на нескольких тройках за город завтракать или пить чай в праздничные дни; в саду, на пруде, катались с гор и на коньках.

Во всех этих увеселениях участвовало его семейство и близкие ему дамы и девицы, иногда и приезжавшие родные. Женское общество всему этому придавало особенную прелесть и приучало нас к приличию в обращении. Одним словом, директор наш понимал, что запрещенный плод - опасная приманка и что свобода, руководимая опытною дружбой, останавливает юношу от многих ошибок.

От сближения нашего с женским обществом зарождался платонизм в чувствах: Пушкин клеймил своим стихом лицейских Сердечкиных, хотя и сам иногда попадал в эту категорию. Раз, на зимней нашей прогулке в саду, где расчищались кругом пруда дорожки, он говорит Есакову, с которым я часто ходил в паре: И останешься с вопросом На брегу замерзлых вод: Так точно, когда я перед самым выпуском лежал в больнице, он как-то успел написать мелом на дощечке у моей кровати: Вот здесь лежит больной студент - Судьба его неумолима!

Я нечаянно увидел эти стихи над моим изголовьем и узнал исковерканный его почерк. Пушкин не сознавался в этом экспромте. С лишком за год до выпуска государь спросил Энгельгардта: Он отвечал, что чуть ли не более десяти человек этого желают и Пушкин тогда колебался, но родные его были против, опасаясь за его здоровье.

Государь на это сказал: К этой просьбе присовокупил, что он никогда не носил никакого оружия, кроме того, которое у него всегда в кармане, и показал садовый ножик. Долго они торговались; наконец государь кончил тем, что его не переспоришь. Велел спросить всех и для желающих быть военными учредить класс военных наук. Вследствие этого приказания поступил к нам инженерный полковник Эльснер, бывший адъютант Костюшки, преподавателем артиллерии, фортификации и тактики.

Было еще другого рода нападение на нас около того же времени. Как-то в разговоре с Энгельгардтом царь предложил ему посылать нас дежурить при императрице Елизавете Алексеевне во время летнего ее пребывания в Царском Селе, говоря, что это дежурство приучит молодых людей быть развязнее в обращении и вообще послужит им в пользу. Энгельгардт и это отразил, доказав, что, кроме многих неудобств, придворная служба будет отвлекать от учебных занятий и попрепятствует достижению цели учреждения Лицея.

К этому он прибавил, что в продолжение многих лет никогда не видел камер-пажа ни на прогулках, ни при выездах царствующей императрицы. Между нами мнения насчет этого нововведения были разделены: Мы стали ходить два раза в неделю в гусарский манеж, где, на лошадях запасного эскадрона, учились у полковника Кнабенау, под главным руководством генерала Левашева, который и прежде того, видя нас часто в галерее манежа во время верховой езды своих гусар, обращался к нам с приветом и вопросом: Он даже попал по этому случаю в куплеты нашей лицейской песни.

Потише - Поводьем не играй - Вот я тебя потешу!. Вот вам выдержки из хроники нашей юности. Может быть, когда-нибудь появится целый ряд воспоминаний о лицейском своеобразном быте первого курса, с очерками личностей, которые потом заняли свои места в общественной сфере; большая часть из них уже исчезла, но оставила отрадное памятование в сердцах не одних своих товарищей. В мае начались выпускные публичные экзамены. Тут мы уже начали готовиться к выходу из Лицея.

Разлука с товарищеской семьей была тяжела, хотя ею должна была начаться всегда желанная эпоха жизни, с заманчивою, незнакомою далью. Кто не спешил в тогдашние наши годы соскочить со школьной скамьи; но наша скамья была так заветно-приветлива, что невольно, даже при мысли о наступающей свободе, оглядывались мы на. Время проходило в мечтах, прощаньях и обетах, сердце дробилось!

Судьба на вечную разлуку, Быть может, породила нас! Наполнились альбомы и стихами и прозой. В моем остались стихи Пушкина. Они уже приведены вполне на 6-м листе этого рассказа. Прочтя сии набросанные строки С небрежностью на памятном листке, Как не узнать поэта по руке? Как первые не вспомянуть уроки И не сказать при дружеском столе: Илличевского стихов не могу припомнить: Это было очень оригинально. К прискорбию моему, этот альбом, исписанный и изрисованный, утратился из допотопного моего портфеля, который дивным образом возвратился ко мне через тридцать два года со всеми положенными мною рукописями.

Характер его был совершенно иной: В ту же залу пришел император Александр в сопровождении одного тогдашнего министра народного просвещения князя Голицына.

Государь не взял даже с собой князя П. Волконского, который, как все говорили, желал быть на акте. В зале были мы все с директором, профессорами, инспектором и гувернером. Энгельгардт прочел коротенький отчет за весь шестилетний курс; после него конференц - секретарь Куницын возгласил высочайше утвержденное постановление конференции о выпуске. Вслед за этим всех нас, по старшинству выпуска, представляли императору с объявлением чинов и наград.

Александрова Государь заключил акт кратким отеческим наставлением воспитанникам и изъявлением благодарности директору и всему штату Лицея. Тут пропета была нашим хором лицейская прощальная песнь - слова Дельвига, музыка Теппера, который сам дирижировал хором. Государь и его не забыл при общих наградах.

Он был тронут и поэзией и музыкой, понял слезу на глазах воспитанников и наставников. Простился с нами с обычною приветливостью и пошел во внутренние комнаты, взяв князя Голицына под руку. Энгельгардт предупредил его, что везде беспорядок по случаю сборов к отъезду. Как хозяин, хочу посмотреть на сборы наших молодых людей".

И точно, в дортуарах все было вверх дном, везде валялись вещи, чемоданы, ящики - пахло отъездом! При выходе из Лицея государь признательно пожал руку Энгельгардту.

В тот же день, после обеда, начали разъезжаться: Я, больной, дольше всех оставался в Лицее. С Пушкиным мы тут же обнялись на разлуку: Снова встретился с ним осенью, уже в гвардейском конно-артиллерийском мундире. Мы шестеро учились фрунту в гвардейском образцовом батальоне; после экзамена, сделанного нам Клейнмихелем в этой науке, произведены были в офицеры высочайшим приказом 29 октября, между тем как товарищи наши, поступившие в гражданскую службу, в июне же получили назначение; в том числе Пушкин поступил в Коллегию иностранных дел и тотчас взял отпуск для свидания с родными.

Пока он гулял и отдыхал в Михайловском, я уже успел поступить в тайное общество: С Колошиным я был в родстве.

Постоянные наши беседы о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и о возможности изменения, желаемого многими втайне, необыкновенно сблизили меня с этим мыслящим кружком: Бурцов, которому я больше высказывался, нашел, что по мнениям и убеждениям моим, вынесенным из Лицея, я готов для дела. На этом основании он принял в общество меня и Вольховского, который, поступив в гвардейский генеральный штаб, сделался его товарищем по службе. Бурцов тотчас узнал его, понял и оценил.

Эта высокая цель жизни самой своей таинственностью и начертанием новых обязанностей резко и глубоко проникла душу мою; я как будто вдруг получил особенное значение в собственных своих глазах: Первая моя мысль была открыться Пушкину: Не знаю, к счастью ли его или несчастью, он не был тогда в Петербурге, а то не ручаюсь, что в первых порывах, по исключительной дружбе моей к нему, я, может быть, увлек бы его с собою.

Впоследствии, когда думалось мне исполнить эту мысль, я уже не решался вверить ему тайну, не мне одному принадлежавшую, где малейшая неосторожность могла быть пагубна всему делу. Подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадежными пугали. К тому же в году, когда часть гвардии была в Москве по случаю приезда прусского короля, столько было опрометчивых действий одного члена общества, что признали необходимым делать выбор со всею строгостью, и даже, несколько лет спустя, объявлено было об уничтожении общества, чтобы тем удалить неудачно принятых членов.

На этом основании я присоединил к союзу одного Рылеева, несмотря на то, что всегда был окружен многими, разделяющими со мной мой образ мыслей. Естественно, что Пушкин, увидя меня после первой нашей разлуки, заметил во мне некоторую перемену и начал подозревать, что я от него что-то скрываю.

Не было живого человека, который не знал бы его стихов. Нечего и говорить уже о разных его выходках, которые везде повторялись. Медвежонок, разумеется, тотчас был истреблен, а Пушкин при этом случае, не обинуясь, говорил: Конечно, болтовня эта - вздор; но этот вздор, похожий несколько на поддразнивание, переходил из уст в уста и порождал разные толки, имевшие дальнейшее свое развитие; следовательно, и тут даже некоторым образом достигалась цель, которой он несознательно содействовал.

Между тем тот же Пушкин, либеральный по своим воззрениям, имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру и очень часто сердил меня и вообще всех нас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около Орлова, Чернышева, Киселева и других: Случалось из кресел сделать ему знак, он тотчас прибежит.

Он терпеливо выслушает, начнет щекотать, обнимать, что обыкновенно делал, когда немножко потеряется. Потом, смотришь,- Пушкин опять с тогдашними львами! Странное смешение в этом великолепном создании! Никогда не переставал я любить его; знаю, что и он платил мне тем же чувством; но невольно, из дружбы к нему, желалось, чтобы он наконец настоящим образом взглянул на себя и понял свое призвание. Видно, впрочем, что не могло и не должно было быть иначе; видно, нужна была и эта разработка, коловшая нам, слепым.

Не заключайте, пожалуйста, из этого ворчанья, чтобы я когда-нибудь был спартанцем, каким-нибудь Катоном; далеко от всего этого: Пушкин сам увековечил это стихами ко мне, но при всей моей готовности к разгулу с ним, хотелось, чтобы он не переступал некоторых границ и не профанировал себя, если можно так выразиться, сближением с людьми, которые, по их положению в свете, могли волею и неволею набросить на него некоторого рода тень Тут, между прочим, были Куницын и наш лицейский товарищ Маслов.

Мы сидели кругом большого стола. Маслов читал статью свою о статистике.

МКС «Буран». Повседневная жизнь первых российских ракетчиков и космонавтов [С иллюстрациями]

В это время я слышу, что кто-то сзади берет меня за плечо. Наконец поймал тебя на самом деле",- шепнул он мне на ухо и прошел. Подхожу к Пушкину, здороваюсь с ним; подали чай, мы закурили сигаретки и сели в уголок. Верно, это ваше общество в сборе? Я совершенно нечаянно зашел сюда, гуляя в Летнем саду.

Пожалуйста, не секретничай; право, любезный друг, это ни на что не похоже! Между тем это очень просто, как сейчас сам увидишь. На днях был у меня Николай Тургенев; разговорились мы с ним о необходимости и пользе издания в возможно свободном направлении; тогда это была преобладающая его мысль.

Увидел он у меня на столе недавно появившуюся книгу m-me Stael: Тут же пригласил меня в этот день вечером быть у него,- вот я и здесь! Не знаю настоящим образом, до какой степени это объяснение, совершенно справедливое, удовлетворило Пушкина; только вслед за этим у нас переменился разговор, и мы вошли в общий круг. Глядя на него, я долго думал: От него зависело принять или отвергнуть мое предложение.

Между тем тут же невольно являлся вопрос: Значит, их останавливало то же, что меня пугало; образ его мыслей всем хорошо был известен, но не было полного к нему доверия.

Преследуемый мыслию, что у меня есть тайна от Пушкина и что, может быть, этим самым я лишаю общество полезного деятеля, почти решался броситься к нему и все высказать, зажмуря глаза на последствия.

В постоянной борьбе с самим собою, как нарочно, вскоре случилось мне встретить Сергея Львовича на Невском проспекте. Я заметил, что Сергей Львович что-то мрачен. Видно, вы не знаете последнюю его проказу". Тут рассказал мне что-то, право, не помню, что именно, да и припоминать не хочется.

Вы знаете, что Александру многое можно простить, он окупает свои шалости неотъемлемыми достоинствами, которых нельзя не любить". Отец пожал мне руку и продолжал свой путь. Я задумался, и, признаюсь, эта встреча, совершенно случайная, произвела свое впечатление: Я страдал за него, и подчас мне опять казалось, что, может быть, тайное общество сокровенным своим клеймом поможет ему повнимательней и построже взглянуть на самого себя, сделать некоторые изменения в ненормальном своем быту.

Я знал, что он иногда скорбел о своих промахах, обличал их в близких наших откровенных беседах, но, видно, не пришла еще пора кипучей его природе угомониться. Как ни вертел я все это в уме и сердце, кончил тем, что сознал себя не вправе действовать по личному шаткому воззрению, без полного убеждения, в деле, ответственном пред целию самого союза.

Кальмана После этого мы как-то не часто виделись. Круг знакомства нашего был совершенно разный. Пушкин кружился в большом свете, а я был как можно подальше от. Летом маневры и другие служебные занятия увлекали меня из Петербурга. Все это, однако, не мешало нам, при всякой возможности, встречаться с прежнею дружбой и радоваться нашим встречам у лицейской братии, которой уже немного оставалось в Петербурге; большею частью свидания мои с Пушкиным были у домоседа Дельвига.

Прожив в Кишиневе и Аккермане почти четыре месяца, в мае возвращался с нею, уже здоровою, в Петербург. Белорусский тракт ужасно скучен. Не встречая никого на станциях, я обыкновенно заглядывал в книгу для записывания подорожных и там искал проезжих. Вижу раз, что накануне проехал Пушкин в Екатеринославль.

Смотритель говорит, что это поэт Александр Сергеевич едет, кажется, на службу, на перекладной, в красной русской рубашке, в опояске, в поярковой шляпе. Время было ужасно жаркое. Я тут ровно ничего не понимал; живя в Бессарабии, никаких известий о наших лицейских не имел.

В Могилеве, на станции, встречаю фельдъегеря, разумеется, тотчас спрашиваю его: Он ничего не мог сообщить мне об нем, а рассказал только, что за несколько дней до его выезда сгорел в Царском Селе Лицей, остались одни стены, и воспитанников поместили во флигеле.

Все это вместе заставило меня нетерпеливо желать скорей добраться до столицы. Там, после служебных формальностей, я пустился разузнавать об Александре. Узнаю, что в одно прекрасное утро пригласил его полицеймейстер к графу Милорадовичу, тогдашнему петербургскому военному генерал-губернатору.

Когда привезли Пушкина, Милорадович приказывает полицеймейстеру ехать в его квартиру и опечатать все бумаги. Пушкин, слыша это приказание, говорит ему: Там не найдете того, что ищете.

Лучше велите дать мне перо и бумаги, я здесь же все вам напишу". Пушкин понял, в чем. Милорадович, тронутый этою свободною откровенностью, торжественно воскликнул: Пушкин сел, написал все контрабандные свои стихи и попросил дежурного адъютанта отнести их графу в кабинет. После этого подвига Пушкина отпустили домой и велели ждать дальнейшего приказания.

Вот все, что я дознал в Петербурге. Еду потом в Царское Село к Энгельгардту, обращаюсь к нему с тем же тревожным вопросом.

Директор рассказал мне, что государь это было после того, как Пушкина уже призывали к Милорадовичу, чего Энгельгардт до свидания с царем не знал встретил его в саду и пригласил с ним пройтись. Мне нравится откровенный его поступок с Милорадовичем, но это не исправляет дела". Директор на это ответил: Пушкин теперь уже - краса современной нашей литературы, а впереди еще большие на него надежды. Ссылка может губительно подействовать на пылкий нрав молодого человека.

Я думаю, что великодушие ваше, государь, лучше вразумит его". Не знаю, вследствие ли этого разговора, только Пушкин не был сослан, а командирован от Коллегии иностранных дел, где состоял на службе, к генералу Инзову, начальнику колоний Южного края. Проезжай Пушкин сутками позже до поворота на Екатеринославль, я встретил бы его дорогой, и как отрадно было бы обнять его в такую минуту! Видно, нам суждено было только один раз еще повидаться, и то не прежде года.

Я между тем, по некоторым обстоятельствам, сбросил конноартиллерийский мундир и преобразился в судьи уголовного департамента Московского надворного суда.

Переход резкий, имевший, впрочем, тогда свое значение. Князь Юсупов во главе тех, про которых Грибоедов в "Горе от ума" сказал: Зубков называет меня и говорит, что я - надворный судья. Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-нибудь необыкновенное ".

Юсупов - не пророк, а угадчик, и точно, на другой год ни я, ни многие другие уже не танцевали в Москве. Все мы, огорченные несомненным этим известием, терялись в предположениях. Не зная ничего положительного, приписывали эту ссылку бывшим тогда неудовольствиям между ним и графом Воронцовым.

Были разнообразные слухи и толки, замешивали даже в это дело и графиню. Все это нисколько не утешало. Потом вскоре стали говорить, что Пушкин вдобавок отдан под наблюдение архимандрита Святогорского монастыря, в четырех верстах от Михайловского.

Это дополнительное сведение делало нам задачу еще сложнее, нисколько не разрешая. С той минуты, как я узнал, что Пушкин в изгнании, во мне зародилась мысль непременно навестить. Собираясь на рождество в Петербург для свидания с родными, я предположил съездить и в Псков к сестре Набоковой; муж ее командовал тогда дивизией, которая там стояла, а оттуда уже рукой подать в Михайловское.

Вследствие этой программы я подал в отпуск на 28 дней в Петербургскую и Псковскую губернии. Перед отъездом, на вечере у того же князя Голицына, встретился я с А. Тургеневым, который незадолго до того приехал в Москву. Я подсел к нему и спрашиваю: Вы хотите к нему ехать? Разве не знаете, что он под двойным надзором - и полицейским и духовным? Если не пустят к нему, уеду назад". Репина Опасения доброго Александра Ивановича меня удивили, и оказалось, что они были совершенно напрасны.

Почти те же предостережения выслушал я и от В. Пушкина, к которому заезжал проститься и сказать, что увижу его племянника. Со слезами на глазах дядя просил расцеловать. Как сказано, так и сделано. Погостил у сестры несколько дней и от нее вечером пустился из Пскова; в Острове, проездом ночью, взял три бутылки клико и к утру следующего дня уже приближался к желаемой цели.

Свернули мы наконец с дороги в сторону, мчались среди леса по гористому проселку: Спускаясь с горы, недалеко уже от усадьбы, которой за частыми соснами нельзя было видеть, сани наши в ухабе так наклонились набок, что ямщик слетел.

Я с Алексеем, неизменным моим спутником от лицейского порога до ворот крепости, кой-как удержался в санях. Кони несут среди сугробов, опасности нет: Скачем опять в гору извилистою тропой; вдруг крутой поворот, и как будто неожиданно вломились с маху в притворенные ворота, при громе колокольчика. Не было силы остановить лошадей у крыльца, протащили мимо и засели в снегу нерасчищенного двора Не нужно говорить, что тогда во мне происходило.

Выскакиваю из саней, беру его в охапку и тащу в комнату. На дворе страшный холод, но в иные минуты человек не простужается. Смотрим друг на друга, целуемся, молчим. Он забыл, что надобно прикрыть наготу, я не думал об заиндевевшей шубе и шапке. Было около восьми часов утра. Не знаю, что делалось. Прибежавшая старуха застала нас в объятиях друг друга в том самом виде, как мы попали в дом; один - почти голый, другой - весь забросанный снегом. Наконец пробила слеза она и теперь, через тридцать три года, мешает писать в очкахмы очнулись.

Совестно стало перед этою женщиной; впрочем, она все поняла. Не знаю, за кого приняла меня, только, ничего не спрашивая, бросилась обнимать.

Я тотчас догадался, что это добрая его няня, столько раз им воспетая,- чуть не задушил ее в объятиях. Все это происходило на маленьком пространстве. Комната Александра была возле крыльца, с окном на двор, через которое он увидел меня, услышав колокольчик. В этой небольшой комнате помещалась кровать его с пологом, письменный стол, диван, шкаф с книгами и проч.

Во всем поэтический беспорядок, везде разбросаны исписанные листы бумаги, всюду валялись обкусанные, обожженные кусочки перьев он всегда, с самого Лицея, писал оглодками, которые едва можно было держать в пальцах.

Вход к нему прямо из коридора; против его двери - дверь в комнату няни, где стояло множество пяльцев. После первых наших обниманий пришел и Алексей, который, в свою очередь, кинулся целовать Пушкина; он не только близко знал и любил поэта, но и читал наизусть многие из его стихов. Я между тем приглядывался, где бы умыться и хоть сколько-нибудь оправиться. Дверь во внутренние комнаты была заперта, дом не топлен. Кой-как все это тут же уладили, копошась среди отрывистых вопросов: Вопросы большею частью не ожидали ответов.

Наконец помаленьку прибрались; подали нам кофе; мы уселись с трубками. Беседа пошла правильнее; многое надо было хронологически рассказать, о многом расспросить друг друга.

Одноклассники moldova cantemir cirpesti - jeyza

Теперь не берусь всего этого передать. Вообще Пушкин показался мне несколько серьезнее прежнего, сохраняя, однако ж, ту же веселость; может быть, самое положение его произвело на меня это впечатление. Он, как дитя, был рад нашему свиданию, несколько раз повторял, что ему еще не верится, что мы. Прежняя его живость во всем проявлялась, в каждом слове, в каждом воспоминании: Наружно он мало переменился, оброс только бакенбардами; я нашел, что он тогда был очень похож на тот портрет, который потом видел в "Северных цветах" и теперь при издании его сочинений П.

Пушкин сам не знал настоящим образом причины своего удаления в деревню; он приписывал удаление из Одессы козням графа Воронцова из ревности; думал даже, что тут могли действовать некоторые смелые его бумаги по службе, эпиграммы на управление и неосторожные частые его разговоры о религии.

Мне показалось, что вообще он неохотно об этом говорил; я это заключил по лаконическим, отрывистым его ответам на некоторые мои спросы, и потому я его просил оставить эту статью, тем более что все наши толкования ни к чему не вели, а отклоняли нас от другой, близкой нам беседы. Заметно было, что ему как будто несколько наскучила прежняя шумная жизнь, в которой он частенько терялся. При этом вопросе рассказал мне, будто бы император Александр ужасно перепугался, найдя его фамилию в записке коменданта о приезжих в столицу, и тогда только успокоился, когда убедился, что не он приехал, а брат его Левушка.

На это я ему ответил, что он совершенно напрасно мечтает о политическом своем значении, что вряд ли кто-нибудь на него смотрит с этой точки зрения, что вообще читающая наша публика благодарит его за всякий литературный подарок, что стихи его приобрели народность во всей России и, наконец, что близкие и друзья помнят и любят его, желая искренно, чтоб скорее кончилось его изгнание.

Он терпеливо выслушал меня и сказал, что несколько примирился в эти четыре месяца с новым своим бытом, вначале очень для него тягостным; что тут хотя невольно, но все-таки отдыхает от прежнего шума и волнения; с музой живет в ладу и трудится охотно и усердно.

Е. И. Якушкину

Скорбел только, что с ним нет сестры его, но что, с другой стороны, никак не согласится, чтоб она по привязанности к нему проскучала целую зиму в деревне. Хвалил своих соседей в Тригорском, хотел даже везти меня к ним, но я отговорился тем, что приехал на такое короткое время, что не успею и на него самого наглядеться. Среди всего этого много было шуток, анекдотов, хохоту от полноты сердечной.

Уцелели бы все эти дорогие подробности, если бы тогда при нас был стенограф. Пушкин заставил меня рассказать ему про всех наших первокурсных Лицея; потребовал объяснения, каким образом из артиллериста я преобразился в судьи. Это было ему по сердцу, он гордился мною и за меня! Вот его строфы из "Годовщины го октября года", где он вспоминает, сидя один, наше свидание и мое судейство: И ныне здесь, в забытой сей глуши, В обители пустынных вьюг и хлада, Мне сладкая готовилась отрада, Поэта дом опальный, О Пущин мой, ты первый посетил; Ты усладил изгнанья день печальный, Ты в день его Лицея превратил.

Ты, осветив тобой избранный сан, Ему в очах общественного мненья Завоевал почтение граждан. Незаметно коснулись опять подозрений насчет общества. Когда я ему сказал, что не я один поступил в это новое служение отечеству, он вскочил со стула и вскрикнул: Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь.

Верно, я этого доверия не стою - по многим моим глупостям". Молча я крепко расцеловал его; мы обнялись и пошли ходить: Раевский был арестован в году. Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи.

Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений. Я невольно смотрел на него с каким-то новым чувством, порожденным исключительным положением: Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было; я, в свою очередь, моргнул ему, и все было понятно без всяких слов. Гравюра Райта Среди молодой своей команды няня преважно разгуливала с чулком в руках. Мы полюбовались работами, побалагурили и возвратились восвояси.

Алексей хлопнул пробкой, начались тосты за Русь, за Лицей, за отсутствующих друзей и за. Незаметно полетела в потолок и другая пробка; попотчевали искрометным няню, а всех других - хозяйскою наливкой. Все домашнее население несколько развеселилось: Я привез Пушкину в подарок "Горе от ума"; он был очень доволен этою тогда рукописною комедией, до того ему вовсе почти незнакомою.

После обеда, за чашкой кофе, он начал читать ее вслух; но опять жаль, что не припомню теперь метких его замечаний, которые, впрочем, потом частию явились в печати. Среди этого чтения кто-то подъехал к крыльцу. Заметив его смущение и не подозревая причины, я спросил его: Не успел он отвечать, как вошел в комнату низенький, рыжеватый монах и рекомендовался мне настоятелем соседнего монастыря.

Я подошел под благословение. Пушкин - тоже, прося его сесть. Монах начал извинением в том, что, может быть, помешал нам, потом сказал, что, узнавши мою фамилию, ожидал найти знакомого ему П. Пущина, уроженца ве-ликолуцкого, которого очень давно не видал. Ясно было, что настоятелю донесли о моем приезде и что монах хитрит. Разговор завязался о том о сем. Между тем подали чай. Пушкин спросил рому, до которого, видно, монах был охотник. Он выпил два стакана чаю, не забывая о роме, и после этого начал прощаться, извиняясь снова, что прервал нашу товарищескую беседу.

Я рад был, что мы избавились этого гостя, но мне неловко было за Пушкина; он, как школьник, присмирел при появлении настоятеля. Я ему высказал мою досаду, что накликал это посещение. Ведь он и без того бывает у меня, я поручен его наблюдению. Что говорить об этом вздоре! Потом он мне прочел кое-что свое, большею частью в отрывках, которые впоследствии вошли в состав замечательных его пиес; продиктовал начало из поэмы "Цыганы" для "Полярной Звезды" и просил, обнявши крепко Рылеева, благодарить за его патриотические "Думы".